Восточная, или Центрально-Восточная Европа, давно привыкла осмыслять себя через призму западного взгляда — не столько как самостоятельный регион с собственной логикой развития, сколько как пространство, чья значимость измеряется расстоянием до Парижа, Берлина или Лондона.
Чешский писатель Милан Кундера в эссе 1983 года «Похищенный Запад, или Трагедия Центральной Европы» дал этой идее одну из самых ярких формулировок. Он писал о странах вроде Чехословакии, Польши и Венгрии как о части Запада — культурно, духовно, исторически. Просвещение, католицизм, индивидуализм, высокая литература — все это, по Кундере, делало Центральную Европу неотъемлемой частью «европейского дома». Но в 1945 году этот «дом» оказался «похищен»: стал частью социалистического блока.
Кундера подчеркивает: «В этом свете уже нельзя считать пражские или варшавские события [прим. ред.: имеются в виду подавление Пражской весны в 1968 году и военное положение в Польше в 1981–1983 годах, введенное на фоне массовых протестов] эпизодами драмы Восточной Европы, советского блока или коммунизма. Речь идет о драме Запада, той его части, которая была похищена, перемещена и подвергнута идеологической обработке, но вопреки всему упорствует в защите своей сущности, в сохранении своего лица».
«Малая нация — это нация, чье самое существование может быть поставлено под вопрос в любой момент; нация, которая может исчезнуть и знает это» — пишет Кундера о центральноевропейских политических сообществах. Француз, русский или англичанин не привык задумываться о выживании своей нации — их гимны воспевают величие и вечность. Польский гимн начинается иначе: «Еще Польша не погибла…». Центральная Европа по Кундере — это «максимум многообразия при минимуме жизненного пространства», семья малых наций с глубоким недоверием к Истории как богине завоевателей.
После 1989 года, когда пал «железный занавес», страны региона устремились «возвращаться домой». Вступление в ЕС и НАТО воспринималось именно так: «мы» наконец оказались там, где всегда были. Однако это возвращение оказалось не таким гладким.
Запад смотрел на новичков с легким снисхождением, как на прилежных учеников, которым еще предстоит доказать, что они действительно вписываются в коллектив. Это породило комплекс: желание не просто догнать, но порой и перегнать западные страны.
Примеры такой изоляции — или, по крайней мере, ощущения изоляции — встречаются в разные периоды и контексты. В 1990-е годы страны Центральной Европы часто сталкивались с восприятием себя как «второсортных европейцев». Экономические реформы проводились радикально: в той же Польше «шоковая терапия» оказалась жестче, чем изначально предполагалось. Но в глазах старых членов Евросоюза Восток по-прежнему оставался периферией с более низкими зарплатами, «отсталыми» взглядами населения на социальные вопросы и необходимостью постоянно доказывать свою лояльность.
В 2000-е и 2010-е изоляция проявилась в ином ключе. Когда Запад начал отходить от некоторых собственных постулатов — в вопросах миграции, идентичности, глобализации — восточноевропейцы нередко реагировали: «Мы это уже проходили». Виктор Орбан в Венгрии и лидер польской партии «Право и справедливость» Ярослав Качиньский неоднократно подчеркивали, что их страны сохраняют то, что Запад утратил: национальный суверенитет, традиционные ценности, сопротивление «экспериментам над человеком». Так Орбан продвигал идею «нелиберальной демократии», подразумевая, что демократия не обязательно должна включать в себя элементы западного либерализма. Это позиционирование себя как «последнего бастиона Европы» стало еще одной формой реакционной идентичности.
В России этот нарратив зашел еще дальше — что неудивительно, ведь нашу страну, когда-то контролировавшую большую часть Восточной Европы, едва ли можно отнести к «малым нациям».
Официальная риторика Кремля часто строится на противопоставлении «коллективному Западу». Здесь также можно уловить отголоски кундеровской логики, но в перевернутом виде: если Кундера видел в Центральной Европе «похищенный Запад», то в современной российской версии Запад сам предал себя, а Восток, или Россия как его альтернатива, якобы сохраняет подлинные «традиционные ценности».
Привычка восточных европейцев оглядываться на Запад появилась не сегодня и даже не вчера. Она уходит корнями в давнюю традицию, где Запад выступает одновременно маяком, судьей и объектом соперничества. В России это особенно заметно со времен Петра I: его реформы воспринимались как западно-ориентированная модернизация. Европа рассматривалась как образец, который следовало скопировать, чтобы не оставаться «варварами».
Уже тогда появляется формула: мы должны стать Европой, чтобы не быть ее колонией.
В XIX веке спор западников и славянофилов разворачивается именно вокруг этого вопроса. Западники — Чаадаев, Белинский, Герцен — видели в Европе свет разума и прогресса. Славянофилы, такие как Хомяков и Аксаков, им оппонировали. Однако и они не могли полностью игнорировать Запад: противопоставление России Европе тоже было реакционным.
В любой стране национальная интеллигенция служит главным «импортером» западных идей: от французского Просвещения XVIII века до марксизма конца XIX — начала XX века, от либерализма 1990-х до неореакции 2010-х. В условиях авторитаризма пространство для органичного развития сложных идей сужается. Новые концепции редко рождаются внутри — поэтому они приходят извне в виде готовых рецептов. Негибкие авторитарные системы либо полностью копируют их, либо категорически отвергают.
Исторически Восточная Европа пережила череду тотальных политических проектов — империи, коммунизм, резкую либерализацию 1990-х. Каждый раз радикальные перемены внедрялись сверху, навязываясь обществу.
Политологи Иван Крастев и Стивен Холмс в книге «Свет, обманувший надежды» анализируют, как после 1989 года Восточная Европа, включая Россию, воспринимала Запад как модель, которую следовало имитировать, чтобы стать «нормальной страной». Однако имитация обернулась разочарованием: Запад не оправдал ожиданий, а «ученики» быстро перешли от копирования к обвинению «учителя» в лицемерии.
Крастев и Холмс подчеркивают: посткоммунистические страны не просто заимствовали западные модели, они воспроизводили их в утрированной форме. Россия сначала имитировала либеральную демократию 1990-х, затем имитировала «ястребиную» американскую внешнюю политику и защиту традиционных ценностей. Политологи называют это «имитационной игрой», в которой оригинал постепенно теряет авторитет, а копии начинают претендовать на подлинность.
В итоге традиция «смотреть на Запад» сохраняется, но меняет полярность: от восхищения — к разочарованию, от подражания — к демонстративному антагонизму.
Идентичность Восточной Европы остается в значительной степени реакционной. Она определяется не столько внутренней повесткой, сколько отношением к тому, что происходит «там». Когда Запад — символ свободы и процветания, мы стремимся быть как он. Когда Запад оказывается в кризисе, мы позиционируем себя как его противоположность или как его последнюю надежду.
Это зеркало, в котором Восточная Европа видит себя: иногда ясно, иногда искаженно, но почти всегда — через чужой взгляд. Чтобы понять, кто мы, сначала нужно разобраться, кем нас видят другие.
Успейте забрать свой экземпляр второго номера «Фронды»
Что происходит с современной демократией, совместимы ли свобода и народовластие, исследования современной русской культуры — все это вы встретите на страницах нового номера нашего журнала. Спешите оформить заказ до конца этого года — тираж практически закончился.
Нумик Сайфиддинов — колумнист.
